2004.07.30 Насонов С.А.    

г. Москва, гост. "Россия"
30 июля, пятница

Стенограмма лекции (с сайта  фонда "Общественный вердикт ")

Итак, каковы особенности? Например, огромное количество жалоб, которое идет от РФ или лиц, проживающих в РФ, в Европейский суд, признаются неприемлемыми по тому основанию, что заявители, вместо оспаривания нарушения норм Европейской Конвенции, пишут некое подобие надзорной и кассационной жалоб. Хотя ЕС всегда подчеркивает, что он не рассматривает себя в качестве суда четвертой инстанции. Он не будет анализировать ваши доводы, которые, допустим, посвящены необоснованности приговора, несостоятельности выводов суда и т.д. Он будет рассматривать их только в контексте нарушения тех или иных норм Конвенции, если в этом плане в жалобе есть привязка этих нарушений к отдельным статьям Европейской Конвенции. Возникает вопрос, что если, скажем, суд сослался на недопустимость доказательства в приговоре, можно ли здесь оспаривать законность самого производства по делу. И вот в этой связи я могу упомянуть два решения ЕС, которые имеют определяющее значение для понимания подхода Европейского Суда. Это дело Шенц против Швейцарии и дело Дортона против Нидерландов.

Применительно к этим двум решениям ЕС сформулировал интересную концепцию, которая называется, если перевести на русский, концепцией решающей степени. По первому делу заявитель настаивал на том, что он был осужден на основании показаний двух офицеров полиции, которые незаконно прослушали его телефонные переговоры. Они осуществили это прослушивание, приобщили пленку и дали показания о содержании этого разговора, и суд вынес на этом основании обвинительный приговор. ЕС, рассмотрев это дело, признал, что такого рода нарушение имело место. Но ЕС не признал нарушения 6 статьи Европейской Конвенции. Потому что в приговоре наряду со ссылкой на эти доказательства, суд сослался на ряд других доказательств, допустимость которых заявителем не оспаривалась. Из жалобы не следовало, что эти доказательства, полученные незаконно, были основными и в решающей степени определяющими вывод суда о виновности заявителя. Отсюда можно сделать вывод, что если в приговоре суда действительно есть ссылка на недопустимые доказательства, ЕС заинтересуется этой проблемой только в том случае, если в жалобе, поданной в ЕС, будет подчеркнуто, что эти доказательства лежат в основе вывода суда о виновности лица. Только в этом случае ЕС начнет анализировать эти доказательства на предмет законности их получения, соответствия 6 статье Европейской Конвенции.

Еще одно интересное решение из недавней практики ЕС. Понятие "свидетель" в 6 статье Конвенции следует понимать широко. Это может быть эксперт, специалист, сообвиняемый и любое лицо, которое имеет иной процессуальный статус, чем собственно статус свидетеля. Недавнее дело ЕС, когда два лица обвинялись в совершении одного преступления в соучастии. Причем, они оба давали показания, которые изобличали соответственно своего соучастника. В отношении одного из них производство было прекращено, и он более по этому делу не допрашивался, и когда в судебном заседании один подсудимый заявил ходатайство о вызове этого лица для допроса, суд ему отказал. ЕС признал в данной ситуации нарушение 6 статьи Конвенции, потому что понятие "свидетель" не стоит понимать узко. Это не только то лицо, которое имеет такой статус в соответствии с законодательством. Поэтому в данной ситуации то лицо, которое было обвиняемым по делу, ЕС было признано свидетелем в контексте автономного содержания этого термина. Вот, например известное дело, которое было рассмотрено Красноярским краевым судом. Там был вынесен приговор на основании вердикта, который в последующем был отменен Верховным судом РФ по абсолютно невразумительным основаниям. Мне кажется, что если бы был обвинительный приговор по этому делу, то были бы все основания для обращения в ЕС по правам человека, потому что суд категорически отказал в удовлетворении ходатайства о допросе специалиста, который бы подтвердил очень важные, существенные обстоятельства. И вот опять здесь возникает вопрос, можно ли специалиста признать свидетелем. В контексте этого широкого понимания, данного ЕС, они также могли бы быть признаны свидетелями по делу.

Я сейчас остановлюсь на одном моменте, который, на мой взгляд, может иметь значение. Речь идет о праве на контакт с защитником обвиняемого. Подобные дела рассматриваются Европейским судом только в том случае, если обвиняемый и защитник имели достаточное время подготовки своей позиции. Так вот только в том случае право будет реализовано, если такого рода общение не было краткосрочным и по этой причине не было эффективным как для обвиняемого, так и для защитника. В порядке статьи 51 подсудимому был предоставлен адвокат, и было предоставлено ему время на общение, но, тем не менее, оно было ограничено с тем, что суд очень настойчиво просил ограничиться часом-двумя для этого общения. В последующем защитник обратился с соответствующим возражением в связи с этим, возражение было отклонено, дело было рассмотрено, приговор был вынесен. И кассационная инстанция не признала нарушения ни одной из статей УПК, то есть не УПК, а соответствующего процессуального закона, который был в этой стране. ЕС признал в данной ситуации нарушение 6 статьи Конвенции. Хотя формально встреча имела место, тем не менее, достаточного времени для эффективной подготовки позиции не было.

Думаю, вам известно, что статья 6 Конвенции распространяется на стадии исполнения приговора, исполнения решения, если речь идет о гражданском судопроизводстве. Вот, например, в соответствующих решениях против РФ, Тимофеева против РФ ЕС обосновал, почему и стадия исполнения решения тоже охватывается сферой действия статьи 6 Конвенции. Потому, что если исполнение решения находится за рамками действия этой 6 статьи, то тогда статья полностью теряет свой смысл, потому что, в принципе, решение никогда не будет исполнено. Вот, что можно по этому поводу сказать. Кстати, я еще хотел бы сориентировать вас на одно очень интересное решение. Это дело Барбера против Испании. Это решение интересно тем, что здесь ЕС достаточно интересно подошел к изучению вопроса по соблюдению 6 статьи Конвенции, проанализировав содержание приговора по делу. Тут суд, как обычно, формально вынес обвинительный приговор, не удосужившись проаргументировать тезис о доказанности обвинения. ЕС посчитал, что 6 статья обязывает суд в случае вынесения обвинительного приговора подробно и детально аргументировать тезис о признании лица виновным. Если это сделано не будет, то, несмотря на то, что ЕС не признает себя судом четвертой инстанции и оставляет оценку доказательств на усмотрение национальных судов, вот это то самое заключение, когда неправильное формализованное составление приговора признается ЕС нарушением 6 статьи Европейской Конвенции.

Из всех статей Конвенции еще можно выделить статью 8.

6 статья Конвенции на потерпевших не распространяется, потому что суд решает вопрос о рассмотрении предъявлении уголовного обвинения. В отношении потерпевших есть такая точка зрения, что потерпевшие, в принципе, защитить свои права не могут. У нас есть федеральная статья 14 – это статья о запрещении дискриминации и, собственно, есть статья 13 – право на эффективные средства правовой защиты. Эти статьи считаются резервными на тот случай, если возникают такие ситуации, которые не предусмотрены Конвенцией. Если права потерпевших нарушались и на стадии предварительного расследования, и на стадии судебного разбирательства, то можно вполне сослаться на ту же 13 статью, доказав то, что сложившаяся ситуация потерпевшему не предоставила эффективные средства правовой защиты.

Еще один пример. Это жалоба 1 заместителя прокурора города Москвы против РФ. Он исполнял публично-властные полномочия, то есть имелись вертикальные отношения. Но в отношении него была нарушена 13 статья Конвенции, потому что он не получил права на эффективные средства правовой защиты. Ни суд первой инстанции, ни суд второй инстанции не оказались тем самым эффективным средством. По этой причине 13 статья здесь была нарушена. Поэтому, я думаю, что если здесь возникает такая проблема, даже при написании жалобы, если нет уверенности, является ли это право гражданским, я думаю, было бы не лишним проверить еще и нарушение 13 статьи Европейской Конвенции.

Статья 13 предусматривает не только право на справедливое и публичное разбирательство, но и рассмотрение в разумный срок. Это проблема как уголовного, так и гражданского судопроизводства. Несмотря на то, что процессуальные кодексы предусматривают разного рода механизмы приостановления производства по делу, и отложения и т.д., тем не менее, вопрос со сроками стоит очень остро. Применительно к этому положению, ЕС использует подход, который очень похож на тот подход, о котором мы говорили день назад применительно к пыткам. Здесь нет четкого определения, какой срок является разумным. Есть критерий, при наличии которого срок оценивается как разумный. Если рассматривать решения ЕС, то складываются ситуации совершенно разные. По одному из дел, например, дело, рассмотренное в течение двух месяцев, было признано нарушающим Европейскую Конвенцию (в частности, 6 статью). А вот по другому делу рассматривали его 8 лет(Дортон против Нидерландов), оно было признано соответствующим 6 статье Конвенции. Возникает вопрос, что же это за критерии. И анализ многообразной практики ЕС позволяет говорить о четырех критериях, оценка которых влияет на решение вопроса о том, был ли соблюден разумный срок судебного разбирательства. И, однако, если в жалобе оспаривается нарушение этого срока, то будет правильным проанализировать каждый из этих критериев, обосновав, что применительно к нему эта разумность была нарушена.

Первый критерий это сложность дела. Понятно, что сложность дела определяется объемом материалов, количеством свидетелей, соответственно, количеством томов дела, сложностью правового вопроса, который возникает при рассмотрении этого дела, потому что бывают разные ситуации, имеющие под собой практику или нет. Но вот сложность дела, естественно, влияет на разумность срока. Если видно, что дело, в принципе, стандартное, и не характеризуется, как излишней сложности, а суд рассматривал его неоправданный долгий период времени, то с очевидностью можно говорить о нарушении разумного срока при рассмотрении дела судом.

Второй критерий, который принимает во внимание ЕС, это поведение заявителя. Вот, например, в решении по делу Смирновых против РФ очень детально проанализирован этот критерий применительно к доводу жалобы заявительниц о том, что был нарушен разумный срок судебного разбирательства. ЕС указал, что да, действительно рассмотрение дела сестер Смирновых против РФ рассматривалось достаточно долго, но что способствовало этому (в том числе и те действия, которые совершались самими заявительницами, которые много раз, не объясняя причин, срывали судебное разбирательство). Поэтому, если возникает такая проблема, нужно посмотреть на то, будет ли у государства-ответчика основания ссылаться на этот критерий, оспаривая нарушение разумного срока судебного заседания. Были ли отложения, и по какой причине они происходили. Конечно, если возникает необходимость отложения судебного заседания, то желательно в письменном виде подавать соответствующие ходатайства, чтобы они были в деле, и в последующем это бы помешало государству-ответчику сослаться на этот повод, как на оправдывающий – достаточно длительный период рассмотрения дела. И, забегая вперед, скажу, что ЕС налагает бремя оспаривания доводов, изложенных в жалобе, на то государство, которое отвечает за нарушение норм Конвенции. Естественно, оно в своем меморандуме может прилагать к нему самые разнообразные материалы из дела. Это естественно, что в этой ситуации в материалах дела если будут такие ходатайства, то в последующем заявитель может также на них ссылаться.

Третий критерий – это поведение самого суда. В данной ситуации ЕС будет анализировать правовую основу решения самого суда об отложении, например, самого разбирательства, законность бездействия суда или, наоборот, законность его действий, которые повлекли отложение разбирательства. Это может быть, например, решение о назначении экспертизы, решение об отложении дела в связи с необходимостью вызова тех или иных свидетелей. То есть речь идет о тех судебных решениях, которые и обусловили такой длительный срок рассмотрения дела. Я думаю, что если в ЕС подается жалоба, в которой оспаривается этот момент 6 статьи, также можно проанализировать эти судебные решения с точки зрения их обоснованности, с точки зрения их соответствия нашим внутренним процессуальным нормам.

Четвертый критерий – это значение временного фактора для реализации права заявителя. Есть разные категории прав, на реализацию которых (отдельных из них) временной фактор оказывает очень существенное влияние, и на реализацию других, для которых временной фактор не столь значим. Поэтому если ЕС усматривает, помимо всего остального, что право заявителя было нарушено в большей степени именно в связи с такой длительностью рассмотрения дела в суде, особенно, если это было право на свободу и личную неприкосновенность. Вот, собственно, все эти четыре критерия являются слагаемыми понятия разумности сроков. Еще раз повторюсь, каких-то формальных временных промежутков ЕС не устанавливает. Он анализирует эти четыре критерия. Правда, бывают такие интересные решения ЕС, в которых он констатирует, что если сами заявители (Смирновы, как я говорил) тянули время, специально срывали заседания, то, несмотря на значимость факторов и сложность дела, он может признать 6 статью Европейской Конвенции не нарушенной.

Что касается законности состава суда, то здесь есть интересное решение ЕС по делу против РФ. В общем, это решение касается только народных заседателей, которые сейчас в уголовном судопроизводстве не действуют, но мне кажется, что в этом решении сформулирован тоже важный признак. Я думаю, вы понимаете, что суд, созданный на основании закона, беспристрастно, объективно, это те признаки суда, которыми его наделяет 6 статья Европейской Конвенции. И, конечно, в жалобе можно обозначить какие-то отступления судьи от этого принципа. Но, говоря о беспристрастности и объективности, сразу хочу отметить, что ничтожный процент жалоб удовлетворяется ЕС применительно к 6 статье Конвенции со ссылкой на необъективность судьи. Это, пожалуй, тот самый критерий, когда можно по пальцам перечислить те случаи, когда ЕС признавал 6 статью Конвенции нарушенной вследствие проявленной в судебном заседании необъективности судьи. Вот совсем недавнее решение ЕС – он признал именно по этому критерию нарушенной 6 статью Конвенции только на том основании, что муж судьи был должником того банка, дело которого рассматривалось в суде. Только установив очевидную связь, которая в принципе могла привести к вынесению определенного решения, ЕС признал нарушение. Это не говорит о том, что такие аргументы в принципе не должны излагаться в жалобах. Мне кажется, что наряду с другими моментами, они могут увеличить шансы на признание нарушенной 6 статьи Европейской Конвенции. Как правило, ЕС исходит из презумпции добропорядочности судьи и из презумпции его объективности, если нет каких-то вопиющих, тем более отраженных в самом заседании, документированных эпизодов отступления судьи от этого принципа, то ЕС, конечно же, достаточно специфически подходит к этому моменту. Думаю, все вы знаете об изменениях в УПК, относительно диктофонов и аудиозаписи во время процесса. Если раньше по этому поводу возникали проблемы, то, по крайней мере, в той практике, которая мне известна, в особенности в свете последних изменений в кодексе, это проблем не вызывало. Хотя совсем недавно пришлось столкнуться с проблемой использования даже аудиозаписи в процессе заседания, когда свидетель обвинения отказался давать показания, пока защитник не выключит диктофон, стоящий на столе. Это, конечно же, бред. И защитой, собственно говоря, суду было высказано, что если какой-то гражданин отказывается давать показания, то есть соответствующий механизм заставить его это сделать, то есть привлечь к ответственности за отказ от дачи показаний. Тем более, здесь заведомость налицо. Достаточно сложное было это дело. Сразу оговорюсь, свидетель, это был специалист-психолог, который допрашивал малолетнюю девочку, на показаниях которой строилось обвинение подсудимого. И те показания, которые она дала на следствии, продемонстрированные действительно специалистом в области психологии, повергли всех в шок, потому что настолько была вопиющая некомпетентность данного человека в проведении разного рода исследований и всего остального. Судья, несмотря на все возражения защиты, вынесла достаточно абсурдное решение о том, чтобы защитники прекратили аудиозапись. Ну, сейчас мы ждем решения суда второй инстанции. Вот такого рода моменты могут иметь место. Естественно, если они зафиксированы в протоколе, а с этим тоже очень много проблем, потому что то, что пишут в протоколе, и что происходит на самом деле – две большие разницы, но, тем не менее, если это будет зафиксировано, то можно обратиться с жалобой в ЕС по правам человека. Вот еще интересен такой казус: коллега пытался оспорить в суд второй инстанции решение судьи по поводу внесения замечаний в протокол судебного заседания. Судья вынесла постановление, в котором об удовлетворении замечаний распорядилась отказать. Кассационная инстанция также, на мой взгляд, безмотивно отказалась принять к своему производству это решение. Хотя, если проанализировать кодекс, мне не удалось найти тех норм, которые бы препятствовали процессуально к рассмотрению такого рода жалоб в кассационной инстанции, потому что это решение не подпадает под признаки тех решений, которые не могут быть рассмотрены в кассационном порядке. А вот в чем смысл оспаривания такого рода решений в кассационном порядке? Еще раз повторюсь, что протокол судебного заседания обозначен и для ЕС в том числе, потому что если есть спор о том, что было, а чего не было в судебном заседании, то это, пожалуй, один из единственных документов, который отражает весь ход процесса. Конечно, защитник может пытаться представить и свои собственные записи, в том числе аудиозаписи и их расшифровку в ЕС, но ЕС будет анализировать и протокол заседания. Это первое значение смысла обжаловать такого рода решения. А второе значение состоит в том, что в суде второй инстанции можно попытаться продемонстрировать собственные аудиозаписи, то есть отнести это в сферу правового спора. Потому что судья, единолично принимающий решение о внесении замечаний в протокол заседания, принимает решения абсолютно произвольные, несмотря на то, что эти фразы были сказаны, и аудиозапись это подтверждает. Я думаю, что если в суде второй инстанции ставить это в качестве самостоятельного предмета рассмотрения, эта аудиозапись получит больший процессуальный вес.

Несколько слов относительно 8 статьи Конвенции, потому что здесь тоже есть достаточно интересная практика. 8 статья гарантирует право на уважение частной и семейной жизни. И вот в решении по делу Смирновых против РФ (24.07.2003) ЕС признал нарушенной 8 статью Европейской Конвенции, поскольку паспорт одной из заявительниц находился длительное время в распоряжении органов следствия, хотя по отношении ней не была применена такая мера пресечения, как заключение под стражу. ЕС посчитал, что (там написали определенные препятствия с возвращением этого документа) паспорт достаточно часто используется гражданами в повседневной жизни, например, используется для обмена валюты, устройств на работу, то даже временное изъятие этого документа способно создать в частной жизни определенные затруднения.

Вообще, 8 статья имеет особое значение, потому что она гарантирует право на неприкосновенность жилища и на тайну переписки и телефонных переговоров. Именно в этом аспекте она имеет большое значение даже по отношению к иным правам, которые она охватывает. Что касается права на неприкосновенность жилища, то я бы хотел указать только на один момент, связанный с пониманием этого термина Европейским Судом. "Жилище" – это одно из тех понятий, которое ЕС понимается, толкуется в его автономном значении. И вот, например в одном деле ЕС столкнулся с проблемой обыска в офисе адвоката. Этот офис был обыскан, потому что судье местного магистратского суда поступило письмо с угрозой, причем, письмо это было выполнено на бланке адвокатского кабинета, и, разумеется, полиция, возбудив уголовное преследование, первым делом решила произвести обыск в этом адвокатском офисе. Причем, произвела его на общих основаниях, то есть не как обыск в жилище, а как просто обыск в определенном помещении, в ходе которого был изъят ряд документов, в том числе досье, имевшее значение для дела. И в последующем заявитель оспаривал законность данного процессуального действия, причем, использовал достаточно интересную аргументацию. То, что на рабочем месте он проводил достаточно большое количество времени и в этом офисе были те документы, те предметы, которые характеризовали его частную жизнь не в меньшей степени, чем те документы и предметы, которые находились в месте его проживания. ЕС проанализировал аргументы этой жалобы и сделал интересный вывод: применительно к искам, которые занимаются гуманитарными профессиями, провести четкое разграничение между местом работы и местом проживания невозможно. А по этой причине офис адвоката был признан жилищем в смысле 8 статьи Конвенции. ЕС указал на то, что каждый раз, принимая решение о том, является ли помещение жилищем, следует исходить не из формальных определений этого термина в национальном праве, потому что оно как угодно может определять это понятие, а исходя из существенных признаков. Действительно ли в этом помещении содержатся какие-то предметы, какие-то признаки, которые позволяют осуществить вторжение в частную жизнь заявителя. Если это так, то такое помещение должно признаваться жилищем в контексте 8 статьи Европейской Конвенции. Но, думаю, понятно, к каким последствиям может привести такая позиция даже применительно к нашей российской практике. Потому что, несмотря на то, что термин "жилище" в 5 статье УПК раскрыт широко, имеет более широкое содержание, чем, скажем, в жилищном законодательстве, тем более, сам офис адвоката можно с трудом подвести под признаки жилища по нашему процессуальному законодательству. Что касается адвокатов, то имеется странное расхождение между законом "Об адвокатуре и адвокатской деятельности в РФ" и нашим УПК. Расхождение связано с тем, что известная всем статья 7 УПК устанавливает норму о том, что кодекс имеет абсолютный приоритет. КС подверг эту норму сомнению в определенной степени, но мне, например, известно несколько решений районных судов, когда в отношении адвокатов производились процессуальные действия без получения на это предварительной санкции суда. Думаю, всем вам известно, что такая норма содержится в Законе "Об адвокатуре и адвокатской деятельности в РФ", но ничего подобного нет в УПК. Московские адвокаты обращались в суды, чтобы признать такого рода действия незаконными. Суды им отказали, сославшись на то, что УПК таких процедур не содержит, а согласно ст. 7 УПК имеет приоритет перед любым федеральным законом.

ЕС очень широко трактует понятие "вторжение в жилище". Это не обязательно физическое вторжение, это может быть визуальное наблюдение за тем, что происходит в помещении. 8 статья признается также нарушенной в случае, например, уничтожения жилища заявителя. Вот еще пример. Рядом с домом заявительницы построили фабрику по переработке отходов, что привело к развитию у нее ряда заболеваний. Она получила в судах отказ, потому что строительство фабрики было основано на полученных соответствующих решениях. В конечном итоге, ЕС признал нарушенной 8 статью Европейской Конвенции. Конечно, в этой ситуации право на жилище в таких условиях реализовано быть не может.

Что касается права на уважение корреспонденции. По мнению ЕС это право на уважение корреспонденции охватывает все виды коммуникации, не только телефонные переговоры и переписка, но и иные виды коммуникации одного человека с другим.

Под одному из дел ЕС признал нарушением этого права прочтение офицером полиции неотправленного письма. То есть текст, подлежащий отправке, был помещен в конверт и был просмотрен офицером полиции при обыске жилища.

По одному из дел ЕС признал нарушение, когда государство получает сведения о том, где и когда заявитель разговаривал по телефону. Естественно, это нарушение закона, потому что 8 статья допускает изъятия из нее. Есть ряд условий, которым должно соответствовать данное изъятие. И вот одно из условий – если это предусмотрено законом. Приведу два примера, которые иллюстрируют нарушение этой нормы Конвенции. По одному из дел прослушана одна компьютерная программа, которую создал молодой человек, студент Московского вуза. И он со своим соучастником из Санкт-Петербурга, которого он даже не видел в глаза, они разработали ее и решили продавать. Так вот первым покупателем, который согласился купить эту программу, оказался сотрудник отдела по борьбе с преступлениями в сфере информации. Он купил эту программу, произвел, соответственно, контрольную закупку. Задержал молодого человека. В этот же день было возбуждено уголовное дело. Был произведен обыск, в ходе которого был изъят системный блок. Человек, который производил осмотр этого системного блока, установил, что есть почтовая программа. Он соответствующим образом распечатал эту почтовую программу, как содержание писем, так и адреса электронные, от которых они были получены. И из этого содержания стало видно, что у этого молодого человека есть соучастник, с которым вместе эту программу изготавливал. Впоследствии этот молодой человек из Санкт-Петербурга также был задержан, и дело в отношении них рассматривалось Тверским районным судом города Москвы. На процессе был поставлен вопрос, насколько правомерно без судебной санкции была скрыта эта информация, которая касалась переписки этих лиц по электронной почте. Собственно говоря, удалось убедить наш районный суд, что была нарушена 23 статья Конституции РФ. Это было достаточно непростым решением, и повлияло только на признание недопустимым ряда доказательств по делу, но не на решение по существу. Я думаю, что здесь был бы повод на обращение в ЕС по правам человека. Потому что тут с очевидностью можно говорить о незаконности такого вторжения. Это один пример. А другой пример, который тоже в практике есть достаточно часто, кода, расследуя дело о преступлении, если как это связано с анализом телефонных переговоров, в особенности по мобильной связи, следствие просто запрашивает компанию-провайдера о получении распечатки входящих и исходящих звонков с того или иного номера, и благополучно получает. Причем, далеко не всегда утруждают себя получить судебную санкцию на это действие, и в итоге такие документы появляются в деле. Мне кажется, это тоже относится к нарушению 8 статьи.

Буквально об одном моменте скажу применительно к 10 статье Конвенции, гарантирующей каждому право на свободу выражения мысли. Применительно к этой статье в недавней практике ЕС есть казус, который, как мне кажется, имеет особое практическое значение для адвокатов. Ситуация в общем-то очень банальная, хоть и против Нидерландов, но она банальная и для России. Некий выходец из стран Азии получает незаконное денежное пособие. И по истечении определенного периода времени это было выявлено. Заявитель был задержан, и в полиции сотрудник полиции, а потом и начальник полиции высказывали в отношении него разного рода угрозы. Начальник отдела даже стучал кулаком по столу в процессе этого общения. И это к вопросу о том, как доказываются пытки. И вот потом по истечении какого-то периода времени ему был предоставлен адвокат. И адвокат в судебном заседании не долго думая заявляет ходатайство о признании этого допроса недопустимым доказательством, при этом указывая фамилии и должности, что такие-то лица оказывали незаконное давление. Эти лица тут же подают жалобу на адвоката с тем, чтобы он высказал опровержение этой информации, что вызвало в последующем подачу иска о защите чести и достоинства, потому что процесс был открытым, и там, соответственно, могли быть любые лица. Дисциплинарный совет (это некое подобие совета адвокатской палаты), хотя и не применяет к адвокатам никакого взыскания, но сделал ему, как это по-русски звучит, отеческое предупреждение, чтобы в дальнейшем, выступая в судах, он более тщательно взвешивал все свои аргументы и доводы. Адвокат, не согласившись с этим, обжалует это решение в ЕС, который вынес достаточно интересное решение. Он признал нарушенной 10 статью Конвенции и указал на то, что в принципе 10 статья гарантирует право каждому на критику того или иного решения государственного органа и должностного лица. Но в отношении адвоката, по мнению ЕС, 10 статья должна толковаться более широко. То есть если обычное лицо в соответствии со смыслом 10 статьи имеет такое право, адвокат в этом плане имеет более широкое право в этой сфере. То есть он должен иметь определенные привилегии от преследования за те высказывания, которые он допустил в судебном заседании. Потому что в противном случае сама деятельность адвоката оказывается подорванной, и не в состоянии объективно исполнять свои обязанности. И тут есть интересная фраза, что пределы допустимой критики по отношению к государственным служащим являются более широкими, чем в случае критики частного лица. Я думаю, что это решение в принципе способствует расширению возможностей и защиты адвокатом самого себя. Вот что я хотел сказать применительно к 10 статье, хотя практика достаточно обширна и многогранна.

Теперь несколько слов о процедурных вопросах. Как я уже говорил, большое число подаваемых в ЕС жалоб признается неприемлемыми не потому, что заявителю не удается обосновать, аргументировать свою позицию, а потому что не были соблюдены достаточно формальные критерии приемлемости жалоб. И в этой связи можно коротко очень проанализировать эти критерии. Первый критерий это условие надлежащих сторон. Соответственно, и заявитель, и ответчик должны быть надлежащими. Если посмотреть сам формуляр жалобы, подаваемой в ЕС, то первый критерий приемлемости отражается в первом разделе этого формуляра. Здесь содержится та информация, которая анализируется Европейским судом при проверке первого критерия приемлемости жалобы. Но что включает в себя этот критерий? Во-первых, должен быть надлежащий заявитель. Заявителем в соответствии с 34 статьей этой Конвенции может быть любое физическое лицо, либо группа граждан, либо любое юридическое лицо. Какие сложности здесь возникают? Во-первых, если речь идет о любом физическом лице, это не обязательно должен быть гражданин РФ. Конвенция употребляет понятие "физическое лицо" или просто "лицо". То есть здесь речь не идет о тех лицах, как-то связанных узами гражданства того государства, которым нарушены нормы Конвенции. Это может быть лицо вообще без гражданства или тот заявитель, который является гражданином иностранного государства.

Что касается возраста заявителя, это тоже не имеет решающего значения. Недавно в ЕС были рассмотрены жалобы против Великобритании заявителей, которые на момент обращения в ЕС, достигли всего лишь возраста 8 лет. Тем не менее, они были не признаны виновными, потому что в отношении них производство осуществлялось несколько в ином движении, но их направили в детское воспитательное учреждение.

Что касается жертвы, я хочу еще сказать о такой косвенной жертве. Если речь идет о смерти заявителя, например, нарушении права на жизнь, гарантированной 2 статьей Конвенции, в этой ситуации жертвой этого нарушения признаются близкие родственники. То же самое касается тех ситуаций, когда эти люди просто не доживают до рассмотрения дела.

Что касается неправительственных организаций и юридических лиц, тут тоже есть одно маленькое замечание. ЕС отвергает признание надлежащим заявителем те юридические лица, которые действуют в системе публичного права. Поэтому если юридическое лицо является элементом государственного или муниципального управления, то ЕС признает данное лицо ненадлежащим заявителем. Кроме того, ЕС отвергает также защиту в обращение неопределенного круга лиц. Такого рода возможность обращения с иском имеется в гражданско-процессуальном законодательстве и в ряде законов, например, в сфере того же экологического права. ЕС категорически это отвергает, поэтому если есть такое обращение, то ЕС его рассматривать не будет, потому что заявитель должен быть жертвой предполагаемого нарушения нормы Конвенции.

И, наконец, другая группа частных лиц. Сразу оговорюсь, что если речь идет о группе частных лиц, то жалоба, как показывает наша негативная российская практика, когда такие жалобы признавались неприемлемыми, должна заполняться как просто совокупность ряда индивидуальных жалоб. Например, первый раздел должен заполняться в отношении каждого заявителя, указывается место жительства, гражданство, национальность и прочее. Что касается второго раздела, то надо аргументировать в отношении каждого заявителя содержание тех нарушений Конвенции, которые имели место. Составленные иначе жалобы, например, сейчас ряд жалоб против РФ жителей Чечни, они признаны приемлемыми и ждут момента рассмотрения.

Что касается второй стороны в этом споре, надлежащая сторона-ответчик, в данной ситуации это РФ в лице ее многочисленных органов. Иногда в ЕС можно оспаривать нарушение права не только непосредственно со стороны РФ, но и стороны частных лиц, используя доктрину позитивных и обязательных государств. Здесь есть интересное решение по делу "Врачи без границ" против Австрии. Группа врачей решила провести демонстрацию, и параллельно государство в лице муниципальных властей разрешило провести контрдемонстрацию противникам этой идеи, причем, в месте, которое располагалось в непосредственной близости от места предполагаемой первоначальной демонстрации. Произошло столкновение. Была сорвана как первая акция, так и вторая. Последовало обращение в ЕС (после прохождения соответствующих инстанций). Здесь формально само государство право, гарантированное Конвенцией, не нарушило, но оно не создало тех условий, которые способствовали бы это право реализовать. Поэтому в отдельных ситуациях, даже если нарушение права имело место со стороны частного лица, государство не обеспечило реализацию этого права, можно обращаться в ЕС в связи с нарушением 3 статьи Европейской Конвенции. Сразу проиллюстрирую, о чем идет речь. Была потерпевшая по делам, допустим, об убийствах, которая не получает должной поддержки со стороны государства, в частности, расследование ведется поверхностно, ходатайства оставляются без внимания, в итоге дело прекращается или даже в возбуждении дела отказывается. В данной ситуации нужно говорить о том, что каждый из этих лиц, обращаясь в ЕС, указывая на нарушение той же 2 статья Конвенции, хотя, понятное дело, что их родственников убивало не государство, а какие-то частные лица, потому что государство не обеспечило его обязательства, не обеспечило должного расследования. Известно, что в отношении других государств такая логика ЕС не воспринималась. И принимались соответствующие решения.

Второй критерий – это условие места. Нарушение прав, гарантированных Конвенцией, должно происходить на территории того государства, которое его ратифицировало. Здесь вопросов нет. И как раз территория РФ охватывает этот критерий приемлемости.

Третий критерий приемлемости – это условие времени. Нарушение Конвенции может иметь место только после даты ее ратификации. Я думаю, что это тоже очень простой критерий. Для России – это 5 мая 98 года – те нарушения, которые имели место после этой даты, они считаются относящимися к компетенции Европейского Суда. Хочу привести один пример. Например, если взять решение по делу Тимофеева против РФ, где было нарушение 6 статьи Европейской Конвенции, конфискация имущества Тимофеева произошла задолго до принятия Конституции РФ, в 80 годы. Тем не менее, ЕС во внимание этот период принял. Как я уже говорил, если имело место длящееся нарушение, в особенности, если это касается того права, которое страдает при истечении продолжительного периода времени, например, право собственности, ЕС признает это нарушение, учитывает те, которые имели место до ратификации Конвенции. В этом смысле очень интересно решение по делу Василевского против Румынии, текст которого есть в Интернете. В этом случае рассматривается ситуация о конфискации имущества еще в период, когда эти страны были социалистическими (70 годы). ЕС жалобу рассмотрел и признал жалобу приемлемой, учитывая то, что нарушение, которое произошло в тот период, имеет длящийся характер, и оно не исчерпало себя на момент вступления Конвенции в силу.

Четвертый критерий приемлемости, самый, пожалуй, сложный, (в основном жалобы по этому критерию признаются неприемлемыми) – условие предмета жалобы. Как я уже говорил, в самой жалобе должно быть указано нарушение Конвенции, которое имело место. При этом сама структура формуляра жалобы такова, что там есть такие разделы, как вопросы факта и вопросы права. Второй раздел формуляра жалобы, подаваемой в ЕС, называется изложение фактов. Здесь необходимо изложить фактическую сторону нарушения, то есть описать то объективное выражение нарушения, имевшего место. Все фразы, например, которые были сказаны судьей во время заседания. Что касается третьего раздела – изложение нарушения, ее структура должна быть несколько иной. Практика показывает, что наиболее эффективно этот третий раздел, в общем-то, как и второй раздел, писать с внутренней структуризацией. Допустим, пишется: раздел третий – нарушение 5 статьи Европейской Конвенции. Дальше приводится описание фактической стороны кратко, а дальше, что самое важное, надо попытаться найти прецеденты ЕС, которые как-то посвящены аналогичной ситуации. Те прецеденты, в которых ЕС это же нарушение, подобное, признавал нарушением тех или иных норм Конвенции. Потому что если будет иметь место такая внутренняя структуризация, то ЕС будет рассматривать эту жалобу в полном объеме. Именно в этом критерии состоит суть обращения в ЕС по правам человека.

Наконец, пятый критерий – это исчерпание внутренних средств правовой защиты. Об этом мы с вами говорили. ЕС – своеобразный дополнительный судебный орган, и он представляет государствам исправить допущенные нарушения Конвенции, поэтому пройдя все инстанции, выступив с определенным уровнем активности в судебных заседаниях, заявитель, тем самым, исчерпывает эти этапы, эти стадии, и средства правой защиты.

Ну, и, наконец, 6 месяцев. Это последнее условие, это не особый критерий приемлемости, это просто техническое правило, о том, что жалоба в ЕС должна быть направлена не позднее 6 месяцев со дня вынесения окончательного решения судебной инстанцией. В самом формуляре жалобы есть пункт, в котором указывается на те самые инстанции, в которых рассматривалось дело. Вот, тут есть окончательное внутреннее решение (п. 16) – характер решения и орган, который его вынес. Вот именно здесь нужно обозначить это решение, потому что с того момента, когда заявитель узнал об этом решении, начинает проистекать этот шестимесячный срок. Еще раз хочу подчеркнуть, что речь идет не о сроке вынесения этого решения. В последней практике ЕС начинается этот срок отсчитываться с того момента, когда заявитель о нем узнал и получил реальный доступ к его содержанию. Потому что если в прошлом сообщили, что есть окончательное решение суда второй инстанции, но текста в этот момент заявитель не получил, конечно, говорить о том, что имело место ознакомление, нельзя. Если срок близок к своему истечению, можно вполне написать такую краткую жалобу, иначе говоря, немотивированную жалобу, указав на том, что имели место некоторые нарушения. Получив такую жалобу без мотивации, ЕС присылает письмо, в котором указывается номер временного досье, которое заводится в этой связи. По одному из дел был заведен номер временного досье, и указывалось на необходимость подачи уже развернутой жалобы. При этом, ЕС в адрес заявителя, как правило, высылает пакет документов в виде формуляра жалобы, в виде копии доверенности и инструкции о заполнении этого формуляра. Самое интересное, что при подаче мотивированной жалобы срок начинает исчисляться с момента отправления этой первоначальной жалобы, то есть 6-месячные срок здесь не будет утрачен.

ЕС рассматривает такое письмо, подтверждающее намерение заявителя обратиться в ЕС, только в том случае, если там четко обозначено нарушение норм Конвенции. Потому что тут возникали споры, следует ли рассматривать такие первоначальные обращения, подтверждающие волю заявителя на последующее обращение.

Вопрос из зала: Где можно ознакомиться с решениями Европейского суда?

Насонов: Это адрес "Гаранта", который все вы знаете. Еще есть сайт Европейского суда по правам человека. Русскоязычный раздел, на котором приведена часть его решений.

Еще хочу заметить такую проблему, как, собственно, апеллировать решениями Европейского суда, если оно есть, и если оно подтверждает ту позицию, которую необходимо высказать в судебном заседании. Конечно, можно попытаться теми или иными способами приобщить это решение к материалам производства. И, естественно, суд может отказывать под какими угодно предлогами. И такие примеры, мне известно, были, когда пытались приобщить решение, перевод которого был даже надлежаще удостоверен, но суд отказался приобщить. Мне кажется, что вот этого, в определенной степени для последующего обращения в тот же самый ЕС достаточно. Потому что с очевидностью заявитель продемонстрировал свое намерение реализовать ту или иную норму Европейской Конвенции, а суд в этом плане отказал. Это первое. Второе, если судьи говорят, что прецедентное право для нас не имеет значения, то им нужно вежливо давать им ксерокопированную копию этого Постановления Пленума ВС от 10.10.2003 г, где написано, что они обязаны учитывать практику ЕС. И тут совершенно верна та точка зрения, что в данной ситуации вы просите не то, чтобы учесть эту прецедентность решения по конкретному делу, а учесть толкование статьи Конвенции. Проще говоря, это просто сводится к применению нормы Конвенции, которая в соответствии со ст. 15 Конституции имеет даже приоритетное значение перед нашим внутренним отраслевым правом. И думаю, что в таких ситуациях, если какие-то попытки будут в этом плане предприниматься, то это и позволит в дальнейшем усилить гарантии прохождения жалобы в ЕС. И последний момент, нередко получают ответ из Комитета Европейского Суда, только комитетовские судьи вправе единогласно признать жалобу неприемлемой, вы можете видеть только две фразы, что жалоба такая-то рассмотрена, признана/не признана единогласно неприемлемой. Никакой аргументации там нет. Но вместе с тем в досье по этому делу должно быть мнение судьи-докладчика, который его пишет на основании заключения референдума по этому делу. В течение года со дня вынесения этого решения эти материалы являются доступными для любого лица. Закрытыми, подчеркиваю, являются только отдельные категории таких решений, в частности, затрагивающие вопросы частной жизни, или сам заявитель в жалобе просил считать эту информацию конфиденциальной. Все остальные решения в этом плане являются открытыми, и особых трудностей в их получении нет. Конечно, если бы была такая система, что ЕС не высылает ни документы обратно, ни иные акты, то было бы более четкое представление о тех причинах, по которым ЕС выносит такие решения. Пока, к сожалению, остается много неясностей. Порой, напишешь жалобу на 100 страниц с аргументацией, а в ответ получаешь вот такой листочек с достаточно невнятным объяснением. Тут, конечно, необходимо более системное изучение этих ответов для понимания практики ЕС.

Последний технический момент – старайтесь не направлять в адрес ЕС заверенные копии или копии, потому что крайне трудно получить их обратно (скорее, невозможно). Из чего исходит ЕС в этой ситуации? Государство-ответчик, если посчитает этот документ фальсифицированным, оно, естественно, представит подлинник.

31 июля, суббота

Сегодня у нас с вами будет продолжение той дискуссии. Собственно, сегодня мы рассмотрим некоторые вопросы прецедентной практики Европейского суда по отдельным статьям Конвенции, потому что в прошлый раз мы затрагивали 3 статью, а сегодня мы рассмотрим те моменты практики, которые существуют применительно к другим нормам Конвенции. Я сразу хочу сделать два замечания: во-первых, за определенный промежуток времени затронуть все аспекты правоприменения Европейского суда невозможно, поэтому я остановлюсь на тех моментах, которые, на мой взгляд, наиболее значимые как для нашей российской практики, так и при написании жалобы в Европейский суд. Потому что толкование норм Конвенции самое разнообразное. И, во-вторых, если будут возникать вопросы, задавайте.

Если сегодня подойдет Каринна Москаленко, то она, соответственно, и продолжит мое выступление уже применительно к критериям приемлемости жалоб. Потому что основная проблема с российскими жалобами состоит как раз не в том, что заявители не могут обосновать нарушение нормы Конвенции, которое имело место. А в основном это связано с какими-то формальными моментами.

Итак, что можно сказать о правоприменении, о практике Европейского суда применительно к отдельно взятым статьям Конвенции? Прежде, чем пытаться проанализировать отдельную норму Конвенции, хотелось бы отметить одну особенность Европейской Конвенции: то, что она текстуально охватывает не все права, которые признаются Европейским судом по правам человека. Есть те права, которые напрямую в Европейской Конвенции не обозначены. Например, если посмотреть на 50 статью нашей российской Конституции, вторая часть ее формулирует положение, которое многими юристами рассматривается как право, например, требовать от суда не использовать при осуществлении правосудия доказательства, полученные с нарушением закона, потому что ч.2 ст. 50 содержит запрет на использование такого рода доказательств. В Европейской Конвенции мы не найдем ни одной статьи, которая формулировала бы аналогичное право. Но Европейский суд это право признает. Конечно же, с определенными оговорками, но, тем не менее, такое право признает. Хотя в самой Конвенции напрямую об этом не сказано ни слова. Или, например, право осужденного просить о помиловании. Тоже такого права ни в Конвенции, ни в протоколах усмотреть нельзя. И, тем не менее, такое право также признается Европейским судом. Поэтому при написании жалобы в Европейский суд, нужно иметь в виду, что не всякое право, которое обозначено четко в этой Конвенции, и которое не обозначено в этой Конвенции, Европейским судом не признается. Есть, конечно, примеры более ограничительного толкования отдельных статей Европейской Конвенции Европейским судом, но вот на что я бы хотел обратить ваше внимание.

Конечно же, при обращении в Европейский суд по правам человека мы сталкиваемся с отдельными положениями Конвенции, которые имеют определенное значение, смысл для нашей правоприменительной практики. Если, например, наша норма внутреннего права (уголовно-процессуального права и других отраслей) определенным образом не согласуются с этими нормами Конвенции или имеет место нарушение этих норм со стороны государства в лице его самых разнообразных правоприменительных органов.

Известно, что 5 статья Европейской Конвенции (право на свободу и личную неприкосновенность) – это, пожалуй, единственная на данный момент норма, которая трижды признавалась нарушенной Российской Федерацией Европейским судом. Потому что существуют три решения, которыми четко указываются нарушения этой нормы Россией. Это дело Калашникова, это дело Смирновой против РФ, ну, и одно из самых последних решений по делу Гусинского. Что интересно: в каждом из этих трех решений ЕС сформулировал своеобразный подход к этой норме и, собственно, основная мысль, которая прозвучала, например, в решении по делу Смирновой против РФ заключалась в том, что основания заключения лица под стражу, во-первых, должны быть четко обозначены судом в решении, а, во-вторых, самое важное, на мой взгляд, что они должно быть аргументированы, они должны быть доказаны. То есть в самом постановлении судьи о заключении лица под стражу помимо указания на совершенно конкретное основание применения избранной меры пресечения, должны быть приведены те доказательства, которые подтверждают наличие этого основания. И хотя УПК формулирует эти основания в достаточно специфическом варианте. Эти основания должны быть подтверждены доказательствами, и как раз в решении по делу Смирновой против РФ этого сделано не было. Там само постановление судьи было достаточно стандартным. Есть основание полагать, что такая-то такая-то скроется от следствия и суда. И есть основание полагать, что она будет продолжать заниматься преступной деятельностью. ЕС счел такую аргументацию не соответствующей смыслу статьи 5 Европейской Конвенции, потому что закон должен быть предсказуемым, и он должен содержать такие положения, которые позволяют самому заявителю понять, на основании чего он заключен под стражу. По этим основанием решение по делу Смирновой против РФ было признано нарушением 5 статьи Европейской Конвенции. Потому что достаточно четких аргументов оснований решение не содержало. Ну, что было впоследствии, думаю, всем известно – были внесены изменения в УПК. Было внесено дополнительное разъяснение о том, что в решении о заключении под стражу должно быть указано конкретное основание, касающееся логического смысла этой нормы. Насколько мне известно, практика наша до сих пор не до конца восприняла такую позицию Европейского суда и до сих пор у нас выносятся шаблонные постановления, где достаточно без внятной аргументации нередко указывается, что лицо заключается под стражу (просто приводится перечень тех оснований, которые перечислены в УПК). Вот интересно, что в решении по делу Гусинского ЕС анализировал старый УПК. Потому что применительно к заявителю заключение под стражу было основано на еще старом УПК. И там была норма, в соответствии с которой можно было лицо заключить под стражу по мотивам одной лишь общественной опасности содеянного. Потом норму отменили. Но в решении о заключении заявителя стражу именно так формулировалось это основание. ЕС в этом решении особо остановился на этом обстоятельстве. И пришел к выводу, что здесь нельзя говорить о том, что мера процессуального принуждения была предусмотрена законом. Потому что такая формулировка очень неопределенная. Она оставляет очень большое поле для усмотрения. И здесь нет абсолютно никаких границ для произвола тех должностных лиц, которые принимают решение о заключении под стражу или, например, задержании. Конечно, сейчас в какой-то степени эта позиция не вполне актуальна, применительно к этому положению, потому что такой нормы в кодексе, как известно, нет. Но наш УПК, скажем так, включает в себя ряд аналогичных положений. Ну, например, УПК допускает задержание in communicato – лиц уведомления вовне. Следствие считает, что в интересах расследования не уведомлять близких родственников задержанного о том, что такое задержание имело место, оно по согласию прокурора этого можно и не делать. При этом содержится два исключения из этого положения в отношении несовершеннолетних и женщин. Что происходит в итоге? Если срок задержания у нас 72 часа, 48 часов до вынесения судебного решения + 72 часа, скажем так, это продление этого срока по ходатайству одной из сторон. В итоге получается, что в течение пяти суток фактически родственники задержанного такой информации не получают. Конечно, в какой-то степени эта проблема может быть решена с помощью адвокатов. Но если посмотреть на эту норму, мне кажется, здесь вполне можно провести аналогию с решением Европейского суда по делу Гусинского. Здесь такая же правовая неопределенность. В каких ситуациях следствие может применить эту меру, в каких нет. Собственно говоря, есть ли в законе четкие основания, которые каждому задержанному позволяют ответить на вопрос – будет ли к нему применена эта мера или нет. Таких формулировок также нет. Вот такого рода неопределенные нормы не признаются Европейским судом законом в том смысле, который закрепляется в 5 статье Европейской Конвенции. Тут говорится о возможности лишения свободы только в том случае, который предусмотрен законом. Такие нормы законными, в принципе, признаны быть не могут. Так же аналогично сложилось и с заключением под стражу на стадии судебного разбирательства. Если применительно к делам о преступлениях небольшой, средней тяжести существует максимальный срок заключения лица под стражу на стадии судебного разбирательства, то, конечно же, после очередных продлений применения этой меры пресечения, то в отношении лиц, которые обвиняются в совершении тяжких и особо тяжких преступлений, такого рода указаний нет. Абсурдная ситуация: гражданин был заключен под стражу, осужден, потом многократно в отношении него обвинительный приговор отменялся, причем два раза в кассационном порядке, третий раз отменяет надзорная инстанция, когда он уже отбыл более половины наказания. И он опять продолжал содержаться под стражей.

В итоге ситуация стала настолько абсурдной, что срок содержания его под стражей на стадии судебного разбирательства уже превысил максимально возможный срок заключения его под стражу. Это редкий случай, но такие случаи возможны, потому что нет предельного срока содержания лица под стражей в совершении таких категорий преступлений, если дело находится на стадии судебного разбирательства. Это и есть проявление этой самой неопределенности, непредсказуемости уголовно-процессуального закона. Но вот что касается оснований заключения под стражу, здесь ряд решений ЕС, достаточно интересных, посвящены проблеме дублирования оснований. Когда истекает срок содержания лица под стражей и соответствующий суд выносит постановление о продлении этого срока, то нередко, такая практика тоже существует, просто переписывает ранее вынесенное постановление. Причем судьи редко удосуживаются написать, что за прошедшее время ничего не изменилось, и те основания не отпали. ЕС, столкнувшись с несколькими делами, где имело место такое дублирование оснований, принял решение о нарушении 5 статьи Конвенции государством-ответчиком. Что в данной ситуации истечение определенного срока обязывает государство снова обосновать наличие оснований для заключения под стражу. Надо привести аргументы, подтверждающие наличие данных оснований. По этим основаниям есть возможность обращения в Европейский суд по правам человека.

Нельзя не остановиться на процедуре заключения под стражу. Вот если посмотреть наш кодекс и те разъяснения, которые даны к нему, длительное время существовал вопрос, вправе ли сам защитник знакомиться с теми материалами, которые приносятся прокурором в суд для обоснования ходатайства о заключении под стражу. При этом в УПК до сих пор содержится неопределенное отношение к этому вопросу. Практика же шла самыми разнообразными путями. На каком-то этапе, как раз новый УПК был принят, были соответствующие разъяснения Верховного суда о том, что такое ознакомление недопустимо (имеется в виду ознакомление до судебного заседания). Потому что адвокат имеет право знакомиться, в том числе и с материалами, до завершения предварительного расследования, которые обозначены в законе. Там такого указания на ознакомление с этими материалами нет. Даже если защитник слышал в ходе самого заседания о рассмотрении ходатайства о заключении под стражу, есть некие материалы, то времени, чтобы добыть их и оспорить, найти новые аргументы, не оставалось. Поэтому участие защитника в этой ситуации становилось достаточно формальным. Потом приводится объяснение в нашей судебной практике, в частности, было определение Конституционного суда РФ, в которых говорилось, что закон процессуально запрещает это, ну а раз есть запреты, значит, есть право. Потому что при защите возможно использование любого принципа, который законом не запрещен. Почему я говорю, что это существенно не повлияло на российскую правоприменительную практику.

Месяца два тому назад мне удалось прочитать такое постановление судьи Мытищинского районного суда МО, в котором написано: " Да, есть такое определение Конституционного суда по жалобе Коваля, но Мытищинский районный суд не рассматривает данное определение для себя как юридически значимое, потому что оно касается конкретного дела и не имеет общего значения". Поэтому такой аргумент был выдвинут, хотя, может быть, это не совсем распространенное явление, но решение КС в такой форме для многих судей не влечет обязательного толкования. Почему я это говорю? Потому что ЕС вынес ряд решений именно по этой проблематике. Например, решение Никонова против Болгарии, и в этом решении указано, что если защитник не был ознакомлен своевременно с теми материалами, которые направляются прокуратурой в суд для подтверждения оснований для заключения лица под стражу, то сама процедура заключения под стражу будет противоречить 5 статье Европейской Конвенции. Поэтому мне представляется, что если имеют место какие-то ограничения, адвокату на этом этапе участия его в уголовном судопроизводстве, то это в любом случае необходимо фиксировать и в последующем возникают хорошие основания для обращения в ЕС по правам человека.

Раньше была очень большая проблема: в течение какого периода времени лицо доставляется судье. Но сейчас эта проблема, по крайней мере, на законодательном уровне решена, сроки обозначены. Неясности есть на этапе фактического задержания. Потому что нередко срок реального задержания является гораздо более ранним, чем тот срок, который обозначен в процессуальном документе. За то время, когда лицо пребывало в этом определенном состоянии, могли ли быть к нему применены разнообразные меры воздействия. Естественно, это труднодоказуемо. Но в таких ситуациях защитники используют определенные способы для того, чтобы зафиксировать такого рода моменты, если это имело место. Например, сейчас есть дело в одном из судов Московской области, где человек трое суток находился, якобы, в статусе задержанного, как выяснилось потом, в одном из отделений милиции, ну а потом его отпустили, не составив ни одного процессуального документа. И в итоге данное задержание оформлено не было ни в одном журнале, ни в одном акте. В суде возник парадокс по этому делу, потому что сотрудники милиции, не будучи достаточно подготовленными, дали показания обратные, и судья поняла, что возникла серьезная проблема, потому что до этого начальник отделения дал совершенно обратные показания. Если такие коллизии возникают – это повод для обращения в ЕС по правам человека. Потому что такого рода воздействия – это, с очевидностью, незаконное лишение свободы, нарушение 5 статьи – нарушение права на свободу и личную неприкосновенность.

Далее возникает следующий вопрос – каким должен быть уровень доказанности для того, чтобы возникал законный повод заключения лица под стражу. Если мы посмотрим 5 статью Конвенции, там есть такое определение: "законное задержание или заключение лица под стражу по обоснованным подозрениям в совершении правонарушения". Возникали в практике такие случаи, когда само обвинение, само подозрение было с очевидностью необоснованным. Мягко говоря, никаких данных, которые бы подтверждали причастность лица к совершению преступления, не существовало и не могло быть, но вот такая мера процессуального принуждения применялась. И когда защита пыталась поднять вопрос, а есть ли вообще доказательства хотя бы какие-нибудь причастности лица к совершению данного преступления, то суды отвечали, радостно ссылаясь на предыдущую практику, например, постановление № 1 Пленума Верховного суда о том, что при рассмотрении вопроса о заключении под стражу вопрос о виновности рассмотрению не подлежит. Тем самым происходит своеобразное дублирование судебного заседания рассмотрения дела по существу, что недопустимо. Интересно, что ЕС в решении Никонова против Болгарии указал, что отказ суда, который рассматривает ходатайство о заключении под стражу, от проверки доводов заявителя о полной необоснованности предъявленного ему обвинения также не соответствует 5 статье Конвенции.

У нас сейчас есть скандальное, я бы сказал, дело в отношении ряда сотрудников музея Сахарова. В отношении самих организаторов выставки и художников было возбуждено уголовное преследование. В результате было вынесено процессуальное решение. На него были поданы кассационные жалобы. Сначала Мосгорсуд в принципе отказался их рассматривать. А неделю назад дело поступило в Мосгорсуд. Но для того, чтобы обращаться в ЕС, нужно все-таки пройти вторую инстанцию. Кстати, если по каким-то причинам рассмотрение дела в суде второй инстанции не состоялось, если есть документы, подтверждающие попытку стороны обратиться в суд второй инстанции или если эта попытка оказалась безуспешной, например, возникли какие-либо препятствия на уровне районных судом, допустим, то можно уже обращаться в ЕС. Как раз тот факт, что дело не было рассмотрено в суде второй инстанции, несмотря на поданную жалобу, это как раз отражает неэффективность этого средства правовой защиты. Кстати говоря, об обжаловании по данной статье Европейской Конвенции, здесь, пожалуй, наиболее часто имеет место обращение в ЕС, не дожидаясь окончания процесса. Потому что решение о заключении под стражу, как правило, всегда выносится автономно, будь то решение о продлении заключения. Такие обращения имеют место до окончания рассмотрения дела по существу. И, в принципе, ЕС такие заявления принимает и рассматривает.

ЕС сформулировал доктрину потенциальной жертвы. Заявитель вправе обратиться в ЕС и в том случае, если к нему норма не была еще реально применена, но если есть основания полагать, что она может быть применена. Возникает на практике целый ряд проблем применительно к ст. 108. Своеобразно решается вопрос о доказательствах, которыми подтверждаются основания заключения под стражу в российской практике. Поскольку является законным такой порядок заключения под стражу, то тут вопрос очень двойственный. Например, если нужно поставить такой вопрос – в принципе исследуются ли доказательства при разрешении вопроса о заключении под стражу. Если да, то есть ли в УПК процедуры исследования таких доказательств. Если мы посмотрим в кодекс, к сожалению, мы не найдем ответа ни на один из этих вопросов. И постановления Пленума тоже об этом ничего не говорят. Поэтому я очень удивляюсь, когда судьи оглашают, например, протоколы допросов при рассмотрении ходатайств о заключении под стражу. На каком основании оглашаются протоколы допроса свидетелей? Если мы по аналогии используем нормы, которые существуют на этот счет применительно к судебному разбирательству, то практически там таких оснований не возникает.

Есть определенные противоречия между практикой ЕС и нашим законодательством. Если, например, по существующим процессуальным нормам судья рассматривает, допустим, (раньше тоже, кстати, такая же была практика относительно рассмотрения жалоб на состоявшееся в судебном порядке прокурорское заключение под стражу), ходатайство и видит, что меры пресечения уже нет и по тем или иным причинам она отменяется, то законность уже не проверяется. ЕС применяет здесь совсем другой подход. Даже если государство отменило свое решение о заключении лица под стражу, но не выполнило двух условий, лицо продолжает иметь статус жертвы. Эти два условия я уже упоминал.

Первое: если государство отменяет меру процессуального принуждения, оно должно восстановить это лицо в правах, то есть если были какие-то издержки или причинен моральный вред, допустим, утраты трудоспособности, имущественные лишения, государство должно все это возместить. И если то лицо, которое было освобождено государством-ответчиком, никаких споров в данной связи возникать не должно.

Второе: государство должно официально признать, что оно нарушило 5 статью Конвенции. Если же она такого рода признания не сделала, то сам факт освобождения будет, конечно, принят во внимание Европейским судом для оценки того периода, в течение которого человек пребывал под стражей. Это повлияет на размер компенсации, которую суд назначит, но статус жертвы в этой ситуации прозвучит иначе. Я уже говорил о решении по делу Смирновой, решение по делу Тимофеева против РФ. Государство де-факто восстановило нарушенное право. Ни в каких случаях официально не было признано нарушение нормы Конвенции, ЕС признал, что статус жертвы они не утратили. Надо учесть такую деталь, что ЕС в принципе не назначает компенсации той, о которой просит заявитель, указывая, что сам факт признания ЕС нарушения той или иной нормы Конвенции является достаточным в той или иной мере для того, чтобы в определенной степени восстановить его нарушенное право. Здесь тоже можно поспорить, насколько эта версия достаточна на самом деле. Но с точки зрения нашего процессуального закона это порой может иметь определенное значение. Особенно если приговор вступил в законную силу и исполняется. Тогда можно ставить вопрос о его законности.

Я могу порекомендовать книгу Бущенкова, которая называется "Практика ЕС по правам человека". Такое странное название, хотя она целиком посвящена 5 статье Конвенции. Эта книга очень удобна при написании жалоб, потому что там охватывается весь спектр позиций ЕС

Что касается права на помилование, то, что интересно, ЕС это право сформулировал впервые применительно к жалобам пожизненных заключенных в Великобритании. Когда там была отменена смертная казнь, и введена такая мера наказания, как пожизненное заключение, ряд лиц, к которым эта мера наказания была применена, пытались обратиться с ходатайством о помиловании. Им в рассмотрении этих ходатайств было отказано на том основании, что помилование – это акт, который, скажем так, инициируется свыше со стороны государством. Поэтому права на возбуждение самой процедуры и рассмотрение этого ходатайства они не имели. И вот в итоге они обратились в ЕС по правам человека, ссылаясь на нарушение в отношении них, они полагали, 6 статьи, 5 статьи. ЕС не признал нарушенной 6 статью – право на доступ к правосудию. ОН признал нарушенной 5 статью, ссылаясь на отрицание доктрины неизменности оснований заключения под стражу. Он указал на то, что да, если эти лица были заключены под стражу на основании судебного решения, это не означает, что основания заключения под стражу будут оставаться неизменными не протяжении сколь угодно длительного периода времени.

Государство должно возвращаться по истечении определенного промежутка времени к проверке этих оснований. Вывод: право на помилование существует для осужденных, и они вправе просить о том, чтобы именно в рамках судебной процедуры этот вопрос был рассмотрен. Распространяя эту мысль на наше действующее законодательство, тоже можно задаться вопросом, есть ли такое право, именно право, у осужденного, и каждый ли раз жалоба осужденного о помиловании не требует судебной процедуры, судебного заседания, на котором это заявление рассматривается. Я бы, посмотрев на наши нормы, отрицательно ответил на этот вопрос. Этого нет. Другое дело, замена наказания на более мягкое в стадии исполнения приговора, там действительно возбуждается судебная процедура, но если речь идет о помиловании, вряд ли можно говорить о том, что такие нормы есть в нашем законодательстве. И, в принципе, последнее, что я хочу сказать по 5 статье, ЕС под незаконным заключением под стражу, задержанием рассматривает те формы, которые, как я уже говорил, напрямую не связаны с процессуальным оформлением. Поэтому если они были, скажем так, каким-то образом скрыты под видом иных мер, например, то же самое административное задержание, допустим, просто какое-то принудительное задержание в органах внутренних дел или других органах, все это может подпадать под признаки нарушения 5 статьи Европейской Конвенции. Хотя, в принципе, здесь в отношении лица никакого производства не возбуждалось, даже порой ему не предоставляют никакого процессуального статуса, обвиняемого или подозреваемого.

По одному из дел у нас, например, возникла такая же коллизия, когда допрашиваемый свидетель задерживался на протяжении почти 12 часов в прокуратуре. Несмотря на то, что его допрос формально закончился, и ему было запрещено покидать кабинет. Когда он попытался выбраться самостоятельно, были вызваны сотрудники милиции, которые попросту физически не дали ему возможности покинуть данное помещение.

В третьей части 5 статьи, правда, она сейчас не настолько актуальна применительно к заключению под стражу и задержанию, но она актуальна применительно к иным видам ограничения свободы, потому что нередко возникают такие ситуации, когда, допустим, происходит то же самое административное задержание или иные формы, которые в принципе никак не регламентируются и не фиксируются нигде, и в последующем сотрудник милиции принимает решение об освобождении этого лица. Вот тут говорится о том, что каждый задержанный или заключенный под стражу незамедлительно доставляется судье или иному должностному лицу, наделенному судебной властью. Эта норма ранее толковалась Европейским судом достаточно широко. Например, прокурор тоже относился к этой категории лиц. Объясняет это так: если по законодательству прокурор имеет право освободить любое лицо, например, незаконно пребывающего в следственном изоляторе, то он, тем самым, наделяется той властью, которая является частью суверенной власти суда. Но вот сейчас на протяжении последнего периода времени сложился другой подход ЕС к этой проблеме, который состоит в том, что речь тут идет только о судьях, а не каких-то других лицах, которые могут обладать полномочиями, внешне похожими на полномочия суда. Это тоже может иметь определенное значение.

Следующая норма, о которой я бы хотел поговорить, это 6 статья Европейской Конвенции – право на справедливое судебное разбирательство. Наверное, из всех статей Конвенции эта норма наиболее часто упоминается в жалобах, подаваемых в ЕС по правам человека. И, к сожалению, можно констатировать, что достаточно часто ЕС не признает ее нарушение и никак не мотивирует свое мнение, отказывает в признании жалобы субъекта. Конечно, здесь существует несколько проблем понимания этой нормы и тех особенностей, которые она приносит в судебное разбирательство. Первая проблема, которая возникает, связана с тем, в каких случаях данная статья применима, точнее, к каким спорам она применима. Если обратиться к положению 6 статьи, то тут можно увидеть, что речь идет о том, что право на справедливое судебное разбирательство имеет каждый в случае рассмотрения его спора о гражданских правах и обязанностях или предъявления любого уголовного обвинения. Вот этими двумя понятиями сфера применения 6 статьи исчерпана.

Но здесь я хотел бы сделать несколько замечаний. Во-первых, понятие "уголовное обвинение" ЕС толкует расширительно. Это не только уголовное обвинение в собственном смысле этого слова, но, во-первых, может, та мера, которая может относиться к каким-то дисциплинарным наказаниям, это может быть какая-то мера административного принуждения, тот же самый административный арест, административное задержание. И применение любого рода мер, которые связаны с реализацией своих публичных полномочий в отношении лица. То есть уголовное обвинение, это не только то обвинение, которое следует за возбуждением уголовного дела. Что касается понятия "гражданские права и обязанности" спора о гражданских правах, то это тоже один из наиболее спорных и сложных для понимания вопросов, потому что здесь тоже существует разрыв между буквальным пониманием этой статьи с толкованием ее, и тем основным смыслом, который придает этой норме ЕС по правам человека. Сразу скажу, что под гражданскими правами и обязанностями подразумеваются не только те права, которые защищаются, скажем, у нас в России в порядке гражданского судопроизводства, но и, например, те споры, которые рассматриваются в арбитражном судопроизводстве. Поэтому здесь для оценки того, является ли право гражданским, относится ли к этой категории, нужно ориентироваться не столько на процессуальное законодательство, сколько на природу этого права. Вот даже рисуют иногда такую схему, говоря об этом праве, потому что возникает масса споров, которые рассматриваются даже в режиме нашего, допустим, гражданского судопроизводства, например, трудовые споры. Они относятся к одной из основных категорий таких дел, которые рассматриваются в данном порядке. Или, например, споры между гражданином и государственными органами или должностными лицами. Но далеко не каждый из этих споров может подпадать под сферу действия 6 статьи Конвенции. Вопрос о том, подпадает ли под действие 6 статьи споры гражданина и государства, это наиболее сложный вопрос, связанный с применением этой статьи Конвенции. Потому что ЕС исходит из того, что, например, споры в сфере трудовых правоотношений, где заявителем выступает лицо, наделенное властными полномочиями, они под сферу действия 6 статьи не подпадают. В данной ситуации эти отношения возникали и существовали и осуществлялись в сфере публичного права, но не в сфере частного права.

Например, недавно в ЕС была подана жалоба бывшего первого заместителя прокурора города Москвы, которого по результатам проверки лишили полномочий и на этом основании человек был уволен. Естественно, он подавал иск о восстановлении, дело было рассмотрено в первой инстанции, он прошел суд второй инстанции, то есть по его мнению исчерпал средства правовой защиты применительно к 6 статье Конвенции. Но мне представляется, что сфера применения этой статьи такого рода споров охватывать не будет. Потому что к этому лицу было применено дисциплинарное взыскание в виде увольнения, и это лицо исполняло полномочия в сфере публичного права. Поэтому если говорить о таких категориях дел, то, скорее всего, ЕС не признает возникающие отношения относящимися к сфере действия 6 статьи Конвенции. Это же касается споров, например, между военнослужащим, к которому было применено дисциплинарное взыскание, и командованием воинской части. Здесь также можно усмотреть определенные вертикальные отношения, реализацию публичных правомочий. И они также не подпадают под действие 6 статьи.

Категорически ЕС не желает рассматривать в качестве относящихся к 6 статье Конвенции налоговые споры. Многочисленные обращения лиц такого рода жалоб в ЕС на данный момент, мне известно, понесли отрицательный ответ. ЕС считает, что такого рода споры отношения не имеют к 6 статье. Поэтому хотя четко в самой Конвенции не обозначено, какая категория споров относится к реализации гражданских прав и обязанностей, мне кажется важным при анализе таких ситуаций пытаться анализировать только практику Европейского суда. Потому что практика достаточно многообразна. Есть масса примеров, когда по одному из дел юридическому лицу, ресторану, государство отказало в пролонгации лицензии на продажу спиртных напитков. И это юридическое лицо обратилось в суд, соответственно, с тем, чтобы такое решение было признано незаконным. И потом была подана жалоба в ЕС, и как ни странно, такая жалоба была признана приемлемой. Потому что ЕС указал на то, что, несмотря на внешнее сходство этой ситуации с вертикальными отношениями (о пролонгации лицензии), тем не менее, в основе речь идет о гражданском праве, о том праве, которое имеет гражданско-правовой характер. Здесь речь шла об определенных имущественных утратах, которые это юридическое лицо понесло вследствие этих санкций, наложенных свыше. Поэтому, мне представляется, что если возникают такого рода спорные моменты, нужно в жалобе обосновать, почему это право относится к категории гражданских, почему его природа – именно гражданское право. В сфере уголовного судопроизводства такого рода проблем, как правило, нет.

Что касается публичного разбирательства дела. 6 статья гарантирует право каждому на публичное разбирательство дела. При этом в 1 части этой статьи оговариваются случаи, когда пресса и публика не могут допускаться на все судебное заседание или его часть. По этому поводу я тоже хотел бы высказать одну мысль. По одной из жалоб, которая была направлена в ЕС, возникла достаточно парадоксальная ситуация при рассмотрении этого дела военным судом первой инстанции. Это был гарнизонный военный суд. Рассмотрение этого дела происходило на территории воинской части, куда пропуск был возможен только с разрешения ее командования. И командование воинской части в одностороннем порядке, не разъяснив своих доводов, отказалось пропустить на это заседание журналистов и ряд лиц, которые назвали себя друзьями обвиняемого. Здесь возник вопрос о том, нарушена ли 6 статья Европейской Конвенции, нарушено ли право самого подсудимого на публичное разбирательство. Может, это так. Но если просто это обозначить в жалобе, которая подается в ЕС, то ЕС может эту жалобу, как это ни парадоксально, признать неприемлемой. По одной простой причине, что в особенности в последнее время ЕС стал использовать такую концепцию, как концепция импровизации нарушения. И если, по мнению ЕС, суд первой инстанции происходил не публично или с какими-то нарушениями, ограничениями публичности, но при рассмотрении дела в суде второй инстанции рассмотрение происходило публично, ограничений не было, то нередко ЕС вот такого рода доводы учитывает. Нарушение нейтрализовано тем, что при рассмотрении дела в суде второй инстанции заседание все-таки было проведено открыто. Здесь есть одна оговорка, которую также использует ЕС и которую, на мой взгляд, можно использовать. ЕС использует такой подход только в том случае, если сама процедура рассмотрения дела в суде второй инстанции абсолютно аналогична процедуре рассмотрения дела в суде первой инстанции. То есть если сторона может на заседании суда второй инстанции использовать те же правовые процессуальные возможности, что и при рассмотрении дела по существу, ЕС считает, что здесь имело место нейтрализация допущенного нарушения. Теперь можно поставить вопрос: имеет ли те же правовые возможности, например, защитник в кассации как в суде первой инстанции, может ли он, например, вызвать свидетеля, ходатайствовать о его допросе, представить доказательства. И здесь на практике возникает сложная проблема. Вот, не знаю, были ли у вас в практике случаи, когда при рассмотрении дела судом второй инстанции вы заявляете ходатайство о допросе свидетеля, и суд их допрашивает?

Реплика из зала: были, но очень редко.

Нет, письменно, это понятно, а вот такого рода доказательства. Вот если посмотреть на текст кодекса, то здесь действительно возникает парадокс – с одной стороны, где препятствия? Там говорится, что доказательства новые исследуются в том же порядке, что и при рассмотрении дела в общем режиме. Там есть параллельно ссылка на процедуру рассмотрения дела в суде первой инстанции. Но я обращаю ваше внимание на разъяснение по этому поводу, которое дается в Постановлении Пленума № 1 Верховного суда: там эта норма о том, что новые доказательства исследуются в том же порядке, истолкована только применительно к письменным доказательствам. Верховный суд, видимо, забыл, что помимо доказательств в письменном виде, существует еще целый ряд иных доказательств, те же показания свидетеля, эксперта, специалиста. Поэтому я думаю, что исходя из такой практики, которая складывается у нас, провести знак равенства между судопроизводством в суде первой инстанции и кассации попросту невозможно. И по этой причине, если имели место ограничения вот этого признака публичности в суде первой инстанции, они никак не компенсируются тем, что абсолютно гласно и открыто было произведено заседание в суде второй инстанции. Все-таки правовые возможности здесь не равнозначны. И такой еще момент: в 6 статье Конвенции говорится о том, что судебное решение всегда объявляется публично. И мне довелось увидеть несколько жалоб, направленных в ЕС, по делам, связанным с государственной тайной. Как вы знаете, УПК допускает в такой ситуации оглашение не всего приговора, а только его вводной и резолютивной частей (пропускается мотивировочная). По мнению заявителей, вот такое частичное, фрагментарное оглашение приговора также нарушение это положение 6 статьи Конвенции. На самом деле, это двойственный вопрос, потому что ЕС в принципе отказ суда публично провозгласить приговор в полном объеме не признавал нарушением 6 статьи Конвенции. Считал, что у суда такая возможность есть, и распространял эти оговорки, когда пресса и публика не могут допускаться на заседание, в том числе и на случаи оглашения приговора. Поэтому я думаю, что в этой ситуации, если имело место частичное оглашение приговора, нужно посмотреть, как это мотивировалось, аргументировалось. Были ли изложены те основания, которые предусмотрены ч. 1 ст. 6. Вот, кстати, недавно совсем при рассмотрении дела в отношении Сахаровского центра, тоже возникала такая парадоксальная ситуация, когда судья также распоряжалась присутствием публики в зале судебного заседания. Что если кто-то решит выйти из зала во время процесса по тем или иным причинам, уже вернуться обратно в зал он не сможет. Таким образом, судья укрепляет порядок в зале судебного заседания.

Что касается презумпции невиновности, закрепленная частью 2 статьи 6 Конвенции, то здесь я бы сказал, что какие-то особенности применительно к нашей российской практике, наверное, выявить сложно. Потому что тут обычно банальные, типичные ситуации, когда должностные лица делают, например, выводы о виновности лица (таких случаев немало и в нашей практике, и в практике зарубежной). Мне кажется, что проблема презумпции невиновности может возникать применительно к отдельным случаям о прекращении дела по нереабилитирующим основаниям. Нередко в такого рода процессуальных решениях, помимо общего вывода о прекращении производства, содержатся некие мнения, которые могут быть истолкованы как косвенное признание лица виновным в совершении преступления. Если такой случай имеет место, думаю, тут можно ставить вопрос о нарушении части 2 статьи 6 Европейской Конвенции. Хотя, в принципе, ЕС решения по ряду дел о прекращении дела по нереабилитирующим основаниям, само по себе, не признает нарушением части 2 статьи 6 Конвенции.

Было интересное дело в этой связи. Правда, оно касалось не постановления о прекращении дела, а обвинительного заключения. Заявитель указал на то, что в обвинительном заключении, сформулированном в отношении него, есть такая фраза, что он совершил это преступление. По его мнению, это нарушало 6 статью Европейской Конвенции. ЕС здесь также использовал достаточно типичный подход: он не признал нарушения 6 статьи этой Конвенции. Указав на то, что эта фраза выражает лишь точку зрения обвинительной власти, и сама по себе никаких негативных последствий для заявителя не влечет. Тем не менее, несмотря на такого рода подход, мне кажется, можно усмотреть нарушение этого принципа применительно к разного рода процессуальным решениям.

Что касается прав обвиняемого, предусмотренных 6 статьей Европейской Конвенции, здесь есть ряд достаточно интересных моментов. Я хотел бы процитировать одно решение, правда, Комитета Европейского Суда, тем не менее, это решение имеет серьезное отношение к нашему вопросу. В одной из жалоб, например, заявитель указал на то, что суд первой инстанции, это тоже не редкость, отказал в допросе тех свидетелей, которые подтверждали позицию защиты. Причем, в кодексе есть такая норма, что суд не вправе отказать в допросе свидетелей, вызванных по инициативе стороны. Как правило, судьи такую норму соблюдают. В нашем случае секретарь суда ответил на этот вопрос в своем письме, адресуемом заявителю жалобы, следующее: В отношении жалобы на отказ суда допросить свидетелей со стороны защиты должен пояснить, что статья 6 европейской конвенции не наделяет подсудимого правом на вызов всех свидетелей по его желанию. Проблема по Конвенции может возникнуть лишь в том случае, если не допрошенные судом свидетели были воистину ключевыми, и отсутствие их показаний существенно сказало на исходе дела. Вот это та точка зрения, которая есть у ЕС по этому вопросу. Если мы обратимся к 6 статье Конвенции, мы видим, что здесь есть право допрашивать свидетелей, показывающих как против него, так и в его пользу. Тем не менее, ЕС понимает это право достаточно условно. Только в том случае, если эти свидетели были ключевыми и именно их показания имели существенное значение для поддержания позиции стороны. В этих ситуациях ЕС признает нарушение 6 статьи Конвенции.

Второе дело, где ЕС тоже сформулировал очень интересный поход. Защитник заявил ходатайство о вызове свидетелей, и суд ему в этом отказал, не аргументировав оснований своего отказа. Рассматривая эту жалобу, забегая вперед, скажу, что ЕС признал нарушенной 6 статью Конвенции. Но не в связи с тем, что суд отказал защитнику в удовлетворении ходатайства о допросе свидетелей. А в связи с тем, что судья не удосужился аргументировать свой отказ. И поэтому нередко такое бывает, когда в практике судья говорит, например, отказать в удовлетворении ходатайства из-за того, что оно не имеет отношения к делу. Но навряд ли это можно назвать аргументацией. Я думаю, что здесь возникает возможность с двух сторон оспорить соблюдение 6 статьи Конвенции.