П.А. ЛУПИНСКАЯ – Спасибо за приглашение, спасибо, за право выступить. Хотя выступать последней, это то же самое, что произносить последнее слово перед судьей.

Вопрос поставленный на слушаниях – актуальный и нужный и документ, с которым мне удалось познакомиться, во многих местах и положениях явно заслуживает и внимания и продолжения дальнейшего обсуждения.

Итак, судебная реформа и то насколько она интересует гражданское общество и отвечает его запросам. Само понятие судебной реформы обычно сопровождается словами: либо она началась, либо она закончилась, либо она продолжается. – Сегодня мы пытались найти этимологическое значение слова состоялась. Говорят – либо произошла, либо удалась. Если произошла со знаком плюс – то, значит, дала крупные результаты, поэтому скажем, что она удалась. И наоборот, если она произошла – формально что-то осуществлено, но не удалось, то мы будем говорить о самой этой реформе.

Каково сегодня положение дел? – Реформа, безусловно, произошла и удалась в той части, в которой удалось изменить или, как говорила Инга Борисовна сегодня, поломать стереотип предыдущего законодательства. Она удалась в той мере, в которой она провела в жизнь идеи концепции субъектной реформы, которую, во всяком случае ее составители, связывали с какой-то определенной надеждой, с какими-то радикальными изменениями.

Я по праву выступаю здесь, потому что я все десять лет, когда шла подготовка УПК в разных ведомствах и на уровне типового кодекса, и на уровне первых попыток Министерства юстиции, и в двух составах Думы, была удостоена чести быть в рабочей группе. Кроме этого, с этой же группой я, когда Кодекс уже вошел в силу, а потом уже когда начал действовать, объезжала города и веси и встречалась с прокурорами, следователями и просто гражданами для того, чтоб посмотреть, что получилось из того, что написано в законе, как он реализуется в жизни. Именно здесь, именно по тому, как восприняли судьи и работники правоохранительных органов сам Кодекс, изменения, ожидания и свои обязанности, в значительной мере сказалось на том, можно ли считать удалась или не удалась реформа. Я бы сказала так, в значительной степени, в своей массе они не были подготовлены к тому, чтобы переходить на новые правила действия. Не были к этому готовы. Концепцию знали правовая элита – те, кто занимался наукой, те, кто возглавлял учреждения научные, либо высокие практические органы – они были ознакомлены, знали в чем суть. На местах этого не знали, потому они были к этому не подготовлены.

Очень многие институты были для них непонятны. В первую очередь, это сказалось на тех нововведениях, которые наиболее остро меняли положение суда. Суд должен выглядеть в процессе по- новому, с чем связаны новые обязанности и новая ответственность. Вот этого судьи не понимали. Они еще не отказались от той формулы и, смею утверждать, в большинстве своем и по сей день, которая в прежнем уголовно- процессуальном законе связывала воедино, когда дознаватель следователь, прокуратура и суд шли через запятую, и, в общем, выполняли одну государственную обязанность и несло общую ответственность перед государством.

Они и сейчас воспринимают это таким же образом в своем большинстве, они не могут еще отделиться, оторваться от стороны обвинения. Поэтому сколько бы не приводили сегодня данных о том, насколько сократилось тюремное население и насколько улучшился быт тюремного населения, я скажу, что сам факт, что 96%, если не ошибаюсь, обращений в суд за дачу санкции заключения под стражу, судами удовлетворяется. Это ведь само по себе показательно, не говоря уже о том, что судьи не мотивируют свое решение. Им вовсе невдомек, что они должны обосновать в своем решении, что иначе поступить нельзя. Они поступают так, как им предлагает прокурор.

Только, что были слушания в Конституционным Суде, мне довелось получить на заключение те жалобы, которые были предметом рассмотрения. В чем жалоба-то? –Жалоба в том, что судья даже не затрудняет себя мыслью о том, что на перевале от следствия к суду, он, судья, к которому поступило дело, должен рассмотреть вопрос о содержании по стражей в судебном порядке. А они штампуют эти решения, просто пролонгируя время содержания под стражей. Они не только не готовы психологически, они в значительной своей части и не задумываются над тем, что это можно делать иначе.

У меня дома лежит вот такая папка, – не буду сейчас говорить, из какого региона прислал мне человек, который этим занимался, – с решениями суда, как раз по вопросам о мере пресечения, о продлении сроков содержания под стажей. Они все типовые, абсолютно типовые. Вот на этом этапе, когда можно было бы на суд рассчитывать как на орган судебного контроля, мы не получили результата с точки зрения отношения самого суда. Конституционный Суд сказал о судебном разбирательстве, Верховный Суд сказал, что должно происходить открытое судебное разбирательство с вызовом сторон. Не соблюдается это, – не побоюсь это утверждать.

Следующий вопрос. О доступе к правосудию. – Я думаю, что доступ к правосудию начинается с того момента, когда человек обращается в органы, которые принимают решения по возбуждению уголовного дела, дабы начать его трудный путь к правосудию. – Я говорю о гражданине, который является жертвой, как мы будем процессуально его называть. – Какую мы имеем картину? – Мы имеем достаточно страшную картину, которая исчисляется тысячами. Об этом говорил и Генеральный прокурор, об этом говорили и СМИ, и мы об этом знаем не понаслышке, что оседают заявления граждан о совершенном преступлении, потому что многие из них невыгодны, они дадут плохие показатели, для органов, которые вкладываются в соотношения между возбужденным делом и конечным судебным результатом. Поэтому они просто говорят гражданам: «Устанете ходить сюда, а толку никакого не будет».

Это один вопрос, вопрос очень важный. Прокуратора взяла вроде бы под контроль вопросы возбуждения дела – оно возбуждается только с согласия. На мой взгляд, надо было взять сразу под контроль, а не то, что поступает потом прокурору

Теперь тоже гражданин, который ищет защиты по делам, так называемого частного обвинения. Он выступает и потерпевшим, и защитником самому себе.

Вот он приходит в суд. А это не предусмотрено – это действительно просчет закона. А что делать судье?

Он пришел в милицию – Ему отвечают, что это частное обвинение – идите в суд.

В суде ему говорят: «Вы должны назвать фамилию обидчика», а он говорит: «я не знаю».

Он не знает, – куда ему идти? В орган дознания? – Любимая тема наша с коллегами. –Они никак не разделят дознание и следствие. Ему говорят: «Идите в дознание». А там тоже записано, если известное лицо, значит, ему идти к следователю или к прокурору, который должен пожелать его начать защищать. Редко желают его защищать.

Этот вопрос, обсуждался и сейчас готовятся определенные изменения в Уголовный Кодекс, которые, по крайней мере, прекратил бы это хождение по мукам.

О самом предварительном следствии. Оно частично – в прокуратуре, и 80% находится в системе МВД. Кто следователи МВД? – Сейчас, мой коллега меня поправит, насколько я помню, 46% следователей не имеют высшего юридического образования. Трехлетний стаж работы… Нет у них этого образования, хотя по всей стране – и для меня это вопрос и загадка, – невероятно большая сеть учебных заведений МВД. Куда потом улетаю эти кадры? – Неясно. Но квалифицированные кадры следователями не становятся. Мне довелось самой быть следователем в ранней молодости и я скажу вам, что к этому надо быть и душевно готовым, и в образовательном плане. А они не готовы ни к этому, ни к другому. Отсюда в прессе бесконечные возмущения граждан и гражданского общества безобразиями, которые творятся.

О ювенальной юстиции, о ювенальных судах. – Я сейчас стою на такой позиции, что никаких отдельной системы судов нам не надо. Нам надо пойти хотя бы по линии специализации судей. Но, во всяком случае, нам нужны ювенальные милиционеры, потому что первое, где, простите меня, этот подонок получит все, что ему не положено получить, – это милиция, к сожалению.

Теперь хотелось бы сказать о самом судебном разбирательстве и о суде. Есть вопросы высокой теории и есть вопросы жизни, с которыми мы сталкивались, когда ездили по стране , в частности и разговаривали с судьями. В Петрозаводске выступала одна судья, достаточно квалифицированная, и поставила вопрос: «Что делать судье, когда на судебном заседании он видит, что это не то преступление, за которое человек предан суду? – Он ничего не может сделать. Когда я выхожу их зала судебного заседания, у дверей стоят заинтересованные граждане, которым известен этот процесс, известно это преступление, я должна им объяснять, что закон мне как судье запрещает поступить иначе, потому что прокуратура ставить вопрос таким образом».

То же самое и с положением потерпевшего. Я понимаю всю теоретическую сторону вопроса о государственном обвинителе, об этой широкой надежной спине, за которой прячется, так сказать, интерес потерпевшего. Но, что мы сейчас решили? – Мы сейчас решили дать возможность потерпевшему сказать все, что он хочет сказать судебному заседанию. Он сказал, сказал очень убедительно. Что может сделать судья? – Прекратить дело, если прокурор отказался от обвинения. Что остается потом потерпевшему? –Жаловаться в высшую инстанцию. Ну, хорошо, что хоть дали такую возможность, потому что раньше и этой возможности не было. Но если мы говорим об отношении гражданского общества к суду, поймут это граждане, которые ждут судебного решения? – Значит, либо надо либо очень четко разъяснять эти положения, либо самому судье очень убедительно формулировать свое решение и те возможности, которые представляются суду.

Относительно пересмотра. Ну, буквально, несколько слов. С этим делом, как говорят, у нас обстоит очень плохо. У нас обстоит дело и непоследовательно, и противоречиво. Вот решение мирового судьи, наиболее простые дела – они подлежат у нас апелляционному обжалованию. А более сложные дела – нет. Почему? – Исходят из чисто прагматического решения этого вопроса, потому что нельзя возвращать дело тому же мировому судье.

Но следуя Конституции, каждый осужденный имеет право на рассмотрение его дела в двух инстанциях, а второй инстанции, которая будет рассматривать дело по существу, он, фактически, у нас в процессе лишен. Ему остается только кассационное рассмотрение дела.

Теперь посмотрите, что происходит с кассационным рассмотрением дела, – кстати говоря, я пропустила тоже интересный момент, который характеризует отношение Верховного Суда, очень уважаемого, но тем не менее. Вот Пленум исправил некоторые положения УПК, на мой взгляд, принципиальные, в Кодексе было записано, что не надо, чтобы следователь и прокурор давали развернутое обоснование обвинительного заключения, пусть суд изучает дело, слушает, что говорят в суде. Пленум подправил и сказал: «Нет». Сначала это было решение Президиума Суда по конкретному делу, а потом Пленум сказал: «Ничего подобного, все приводите, все доводы следователя, все, на чем строится его обвинение». А мы знаем, что есть суды, которые говорят: «А еще к этому дайте нам дискетку» – и очень часто мы имеем совпадающие решения с этими документами решения.

Кассационный суд. – Записано в УПК, что там непосредственно исследуются доказательства. Пленум Верховного Суда разъясняя применение закона, сказал: «Непосредственно – значит можно посмотреть материалы дела. Протокол там не ведется, но протокол должен там вестись. Мы уже не можем сейчас говорить об отсутствии техники . –Это должно быть.

Я очень хочу поддержать здесь Елену Борисовну Абросимову, когда она обратила внимание, что мы говорим об УПК, а, между прочим, судья , который у нас сидит в районном суде, чаще всего – мировой судья, он одновременно, работает двумя полушариями и по ГПК, и по УПК, а они с большими разночтениями и в доказательном процессе, и в форме обжалования приговора. Мы недавно только проводили заседание нашей кафедры уголовного процесса и гражданского процесса, и был у нас председатель Судебной коллегии по уголовным делам Верховного Суда. И мы увидели, что есть нормы, которые надо выравнить, надо совместить.

Я хочу сказать, что мы все это замечаем, но я категорически всегда возражаю – вот ушел Юрий Артемович Костанов, жалко, что его нет, – я считаю, что вред и реформе и гражданскому обществу наносится тогда, когда разговор об УПК начинается с того, что хуже закона не было. У нас часто звучат такие выступления. Вы знаете, они наносят очень большой вред, подрывая уважение к закону. Этого делать нельзя, в этом отношении мы действуем против себя.

И последний вопрос.– Я хотела бы остановиться в двух словах на кадрах. С кадрами дело обстоит очень плохо. А кто в этом виноват? – Я много лет работаю в юридической образовательной системе. Вы понимаете, что если 150 человек дневников заканчивает курс, то из них желающих специализироваться по кафедре – 10-12 человек. И это не потому, что мы плохие – мы очень стараемся. Анна Ильинична Паничева проводила великолепный процесс судебный со студентами – они выступали и на одной, и на другой стороне, и в судей играли. И мы потом их спросили: «Ну, а пойдете, в жизнь с этим?» Буквально со слезами на глазах, они ответили: «Мы бы пошли – родители не позволяют». Понимаете, заниматься уголовным процессом – дело неблагодарное. Это очень плохо. И я удивляюсь нашим ведомствам, которые имеют возможность заключать контракты со студентами, обязывать их последующих три года работать на определенной должности, т.е. готовить их к тому, чтобы они были такими, какими мы их хотим получить. Этого тоже, к сожалению, не делается, мы это упускаем.

Есть основания после недавно принятого закона о замещении государственных должностей, и здесь говорится, о замещении должностей по конкурсу и в системе прокуратуры, и в системе следствия, и в системе милиции. Может быть, все-таки этот конкурс он даст возможность привлечь внимание.

Я заканчиваю, спасибо. Мне кажется, что для таких обсуждений, очень важен вопрос о защите жертвы и потерпевшего на всех стадиях уголовного процесса, о формах проверки законности и обоснованности как не вступивших, так и вступивших в законную силу судебных решений, о соотношении нового УПК и ГПК – вот, хотя бы в решении вопросов, ведущих к конечному результату, в доказательственной системе – что у нас тут общее, а что должно быть различным? Ну и, наконец, конечно, навеянный 6 статьей Конвенции вопрос о справедливости судебного разбирательства – он может быть предметом обсуждения. Благодарю.